в моей руке твоя рука,
и ты, безусловно, первая

[indent] «Второй шанс хотят получить только идиоты», думал Лиам прижимаясь спиной к холодной мраморной колонне — одной из тех, что остались от разрушенного храма, теперь больше похожего на пасть, скалящуюся в небо. Весна тянулась за спиной пыльной жарой, но пальцы на левой руке всё равно мёрзли. Сквозь тонкую пульсацию в суставах проступал неприятный холод, будто пальцы были чужими, забытой частью тела, которое слишком часто швыряли в мясорубку. Правая же безвольной тяжестью висела вдоль тела и боль, что тянулась за ней, казалась уже не гостьей, а старой знакомой. Ровная, плотная, тупая, как заточка, которую слишком долго точили на мокром камне: тянется к грудине и всё никак не пролезет сквозь рёбра, не дотянется до сердца. Он вдыхал медленно, заставляя лёгкие подниматься с усилием, ( те сопротивлялись ). Нужно было выровнять дыхание, замедлить пульс, затоптать всё, что дрожит внутри, сделать себя снова камнем, штилем, стеной. Чтобы не подкашивались ноги, чтобы не подрагивали пальцы, чтобы не было видно, что всё это — не просто усталость. Он считал в голове, как учили: раз / два. Но дыхание сорвалось где-то посередине, и в каждой паузе между вдохом и выдохом чувствовалась хрупкость. Как будто весь этот день, весь этот путь, даже воздух вокруг — могли рассыпаться, если он шагнёт вперёд слишком быстро, если не высчитает секунды верно.
[indent] На счёт три резко рванул плечо вперёд, будто кого-то вытаскивал из обломков. Щелчок был влажным, слишком живым — такой, что внутри что-то сжалось. Боль была яркой, резкой, обжигающей. Она пронеслась по нервам, как молния: от шеи и до самых кончиков пальцев. И где-то в этом усилии он прокусил губу — не сильно, но достаточно, чтобы во рту почувствовался вкус металла. Капля крови, теплая и липкая ( мерзкая ), скользнула вниз, зацепилась за подбородок, упала. Мир качнулся, на секунду расплылся, стал белёсым и вязким. Всё внутри звенело, словно кто-то ударил по пустой чаше. Лиам вдохнул — через силу, медленно, будто этим можно было собрать себя обратно. Потом запрокинул голову, прищурился. Солнце уже целовало линию горизонта. И только тогда, сквозь пульсацию боли и гул крови в висках, пришло осознание: он опаздывает. Собрание давно началось.
[indent] — пунктуальность, блядь,— пробормотал себе под нос, прекрасно понимая, что сейчас его ждёт. Мысленно он уже слышал этот голос — ровный, как лезвие, холодный, как вода в горных реках. Претор лагеря, девушка со взглядом, будто тебя взвесили и нашли недостаточно тяжёлым. Рейна ( мать её ) Рамирез-Ареллано. Она была не тем человеком, перед кем хотелось бы появляться, шатаясь и пахнущим чужой кровью, да ещё и с опозданием. Но выбора у него не было. Вернее, был — остаться лежать под этой колонной, вдыхать запах пыли, камня и пепла, медленно засыпая. Он бы мог. На секунду он действительно раздумывал над тем, чтобы просто остаться здесь. Но Лиам умел подниматься. Вставать из мертвых, из крови, из праха — это уже стало привычкой. Как следы от ожогов: кожа новая, а память старая.
[indent] Он провёл рукой по лицу, стирая усталость со лба, накинул капюшон в попытке защититься от солнца, от лишних глаз, от себя самого и двинулся по пыльным улицам . Камни под ногами скрипели, будто шептались между собой. Кто-то вдалеке смеялся — смех юнцов, не знающих, что может быть иначе; смех этот у римлян и без войны звучал куда реже, чем в лагере полукровок, а уж теперь и вовсе стал редким гостем. Где-то тренировались — удары, шаги, вскрики. Всё как обычно. Всё было отлично — как будто не притащил на себе мальчишку, которому сожгли пол-лица, потому что тот не успел отбежать вовремя. Как будто не считал секунды, не просил его потерпеть еще чуть-чуть.
[indent] Дом, куда он шёл, был похож на старую усадьбу, пережившую не одну перестройку и слишком много лишних слов. Деревянная дверь была приоткрыта — как пасть, в которую теперь надо было войти добровольно. Он сжал челюсть, поднялся по ступеням, не опираясь на перила. Внутри было прохладнее, пахло бумагой, пылью и металлом. Голоса — мужские, резкие, уверенные. Один даже засмеялся, фальшиво, в горло, будто пытался сделать вид, что всё не так серьёзно.
[indent] Лиам вошёл тихо, но его заметили сразу. Несколько голов повернулись: кто-то дёрнулся, кто-то только кивнул. Один центурион — из тех, кто слишком много говорит на тренировках — смерил его взглядом, но не сказал ни слова. Другой, сидевший ближе к концу стола, почти незаметно качнул головой; то ли в приветствии, то ли в признании: ты пришёл, чёрт тебя дери. Кто-то напротив напрягся, но взгляда не отвёл. Тишина вокруг ощутимо натянулась — как тетива, но не сломалась. Эта пауза была не враждебной, скорее тягучей. В ней чувствовалось внимание, а не отторжение. Он уже не был здесь чужим. Он шёл медленно, с этой раздражающей, нарочитой неторопливостью, будто всё происходящее не стоило и половины его внимания. Легкая хромота, чуть смазанный шаг, но  не слабость. Скорее, усталость после боя, которую носят как медаль, не объясняя. У края длинного стола, где уже собрались командиры, он наконец остановился — и только тогда позволил себе посмотреть на неё.
[indent] Рейна сидела в центре, как всегда — прямая, чёткая, как начерченная линия. Волосы собраны, взгляд — жёсткий, но в нём была какая-то, мать её, благородная чёткость. Красива, чёрт побери. Даже в этой своей броне, даже с этими отчётами, даже когда смотришь на неё и чувствуешь, как хочется одновременно врезать и преклонить колено. А кто в этом месте не уважал Рейну? Она держала этот лагерь так, будто одной только волей могла остановить армию. Но при этом — бесила. До скрежета зубов, до тёмного хриплого смешка внутри. Слишком правильная. Слишком уверенная. Слишком... слишком. Пожалуй, в первый пару секунд знакомства она ему даже понравилась, но затем открыла рот. Её голос был как сталь: не звенел, а резал. Характер — тем более. Холодный, расчётливый, как меч, который не поднимают зря. И, что хуже всего, Рейна не смотрела на него так, как будто он был ранен. Или только вышел из тартара после семи лет смерти. Или вообще человек. Она смотрела, как на задачу с неизвестным X, которую уже почти решила.
[indent] — Хорошо, что начали без меня. Было бы неловко заставлять вас ждать, — Лиам медленно стянул капюшон, и волосы прилипли к виску, испачканному чужой кровью. Здоровой рукой чуть откинул их от лица и улыбнулся — лениво, почти добродушно, но в этой ухмылке было что-то намеренно раздражающее, словно он проверял, на сколько баллов его задержка вызовет реакцию. На десять? На восемь? Или на чёткое «позже поговорим»?

мне не нужно твоё «наверняка» —
сегодня будет достаточно простого «наверное»

к чёрту формальности,ты этим тварям не завтрак и не трофей.
верю, справлялась ты сносно, и что?
да, я пришёл прикрывать твою спину собой.
   впрочем, чего объясняюсь: я тебе не герой

[indent] Рейна Рамирез-Ареллано смотрела на него так, будто он был пятном на мантии, которую она ещё даже не надевала. Или, скорее как на дерьмо, в которое она вляпалась дважды. Первый раз — с отрешённым вздохом, мол, бывает, работа такая. Второй — уже с тем раздражением, что заставляет швырнуть ботинок в стену и идти дальше босиком, не оглядываясь. Эти плечи, выпрямленные с такой силой, что, казалось, на них держится не лагерь, а весь богом забытый мир. Она была частью римской бюрократии: выверенной, холодной, непогрешимой. Римская сука.
[indent] Смотря на нее, Лиам думал, что от неё пахло железом. Не духами, не потом, не лошадьми или огнём, а именно железом. Как от меча, который только что достали из чьего-то живота; или от пары монеток в мертвой руке, что слишком долго сжимали в потной ладони. Ни тебе дрожащего подбородка, ни гнева, ни ярости. Чистая, выверенная сила. Он почти надеялся, что увидит на её лице злость — человеческую, живую, ту, что можно разжечь в ответ. Но ничего, кроме дисциплины и чертовой сосредоточенности. Будто весь лагерь был выстроен не вокруг храмов, а вокруг её позвоночника. Она гладила бумаги, аккуратные и стерильные, как будто в них не было следов боли. И, может быть, действительно не было. Всё это казалось ей привычным — графы, списки, цифры. Смерти. Ни один лист не дрожал в её руках. Доброта в ней, если она когда-то и была, давно сгорела, превратившись в золу, годную лишь заполнять трещины между приказами.
[indent] Едва претор открыла рот, лица остальных полукровок окутало тонкое ледяное покрывало, то самое, что появляется на воде перед первым заморозком. В руках — свитки и рапорты, в глазах же явное неодобрение, вслух, которое, высказать они пока не посмеют. Кто-то, может, и правда верил, что опоздание — преступление, а кровь на руке — не оправдание. Что грекам, мол, не понять, как держится порядок. Но даже самые выученные взгляды время от времени тянуло вниз, к мрамору, где из его шага проросла тьма. Воздух звенел от натянутого до предела ожидания бури.
[indent] Опустив взгляд, Лиам, кажется впервые при виде этой картины испытывает удовольствие. Тени у его ног шевелилась, уплотняясь в дымные жгуты, вьющиеся возле подошвы и стекающие в трещинки на полу; он хотел чтобы римляни чувствовали (хоть что-то). Один легионер резким движением оттолкнул одну из теней, и она отпрянула, будто живая. Кого-то передернуло. Можно подумать, что от омерзения, но Лиам знал, что сейчас по спине бедолаги проползет ледяная струйка пота, медленно, как улитка по лезвию, обожжет каждую мурашку и растворится где-то у поясницы, оставив после себя только липкий стыд и дрожь в коленях; ведь римский легионер не знает страха, не знает отчаяния. Теням от усталости дал слишком много воли: они начли шептать ровно настолько, чтобы слышал каждый, но понять мог только он. Слова размывались, как чернила в воде, но смысл был чист, как приказ: «Уже поздно… Поздно, поздно, поздно. Все детишки умрут. словно мышки». На мгновение его пальцы непроизвольно сжались — почти незаметно, словно музыкант поправляющий струну перед опасным пассажем. И тени вздрогнули, будто их дёрнули за невидимые поводки. Они сжались, стали тоньше, прозрачнее, как дым от затухающего костра. Почти исчезли. Лишь его собственная тень осталась чуть темнее, чуть гуще остальных — чернильная клякса на выцветшем пергаменте великой римской империи. Она не шевелилась, не дрожала, просто лежала у его ног – тяжёлая, плотная, как обещание, которое ещё предстоит выполнить.
[indent] Шагнул вперёд, и шёпот потянулся за ним, оседая в чужих ушах. Краем глаза он скользнул по лицам — одни смотрели мимо него, будто это могло защитить, другие встречали взгляд с хмурой неприязнью. Лиам повернул голову, проверяя, остался ли тот, на кого он рассчитывал. Дастин стоял у стены, неподвижный и тихий, словно каменная статуя, вырезанная из густой тьмы, что оплетала ногами и расползалась по полу, словно живая тень. Его прищуренный взгляд встретил Лиама: уверенный, спокойный, исполненный безмолвного обещания: если дело пойдёт на кровь, он не остановится. Ни кивка, ни жеста, ни слов, только молчаливое согласие быть оружием, вытащенным из ножен в нужный момент. Это было и предупреждением, и заверением. Взгляд Дасти никогда не искал выхода из ситуации, он выбирал, куда прилетит первый удар, если потребуется проломить кому-то череп. Лиам знал, что в этом не было ни капли сомнения, ни жалости — Дастин не станет спрашивать «зачем». Просто возьмёт что-то потяжелее и сделает своё дело. Именно он был тем, к кому Лиам попал под покровительство и и тем, кто открывал ему новый мир (и даже показал тик-ток, б о ж е это было отвратительно).
[indent] — Есть проблема: я не легионер. Греки не целуют орлов на пряжках, но все же, пост мой находится под надёжной охраной, — начал он ровно, голос сдержан, без эмоций, будто просто зачитывает инструкцию. Сердце билось ровно — отсчет метронома перед казнью. — За последние сорок восемь часов нарушений порядка не зафиксировано, жалоб не поступало. Лагерь в целом сохраняет боеспособность, уровень дисциплины на должном уровне, запасы провизии и воды удовлетворительны, раненых нет. Патрули на периметре работают согласно графику, внутренние проверки проведены без замечаний.
[indent] Слова падали, как пустые гильзы на мрамор: глухо, без эха. Идеальный отчёт для идеального Рима. Рейна не моргнула, но её пальцы слегка сжали край стола — ровно настолько, чтобы он заметил. Он сделал короткую паузу, взглянув на нее, и будто услышал в воздухе хруст разочарования. Она ждала другого.
[indent] В этот момент мысли Лиама отдалились от зала собрания и окутались мраком воспоминаний: ярким выстрелом, прорезающим темноту. Мальчишка, молодой и дерзкий, вышедший за стену один, словно вызов всему порядку и планам. Вызов, которому не место было в выверенных рядах и аккуратных формах. Сердце Лиама сжалось от горечи и особой вины — не той, что ломает и давит, а той, что вспыхивает огнём внутри, подталкивая к действию, придавая смысл и цель. Вина за тех, кого он не смог защитить, за тех, кто пошёл вперёд один и заплатил страшную цену. У него была особая слабость к тому, чтобы защитить детей. Что в прошлой жизни, что в этой. Он все ещё мог почувствовать тот холод, который пробежал по спине, а воздух стал густым от ожидания беды, словно сама природа затаила дыхание. Сила, проснувшаяся в нём — шепот древних тайн, унаследованный от отца — заставила повернуть назад, несмотря на вопли рассудка: «это не твоё дело». Но уже было слишком поздно. Его взгляд застыл на том, как мальчишку терзали тени, и не просто тени, а живые сущности, выкованные из самых страшных кошмаров и безысходности. Монстр, который неумолимо тянул его в глубину.
[indent] Возвращаясь к отчёту, Лиам снова взял себя в руки и произнёс слова сухо, без излишних эмоций, но каждое из них было пропитан кровью, страхом и требованием не прощать ошибок:
[indent] — Из лагеря выскользнул полукровка. Думаю, на спор, либо хотел кого-то впечатлить. Когда я подоспел, его рвали две твари. — Лиам посмотрел на свои руки, на царапины, на подсохшую кровь под ногтями. Одна крупная, с шерстью цвета запёкшейся крови, когти — как ржавые гвозди. Рвала спину, цеплялась, впивалась, будто хотела добраться до позвоночника, вытащить его, как червяка из яблока. Вторая — поменьше, юркая, с глазами-бусинками, чёрными, бездонными. Впилась в плечо, трясла головой, рвала мясо, как пёс тушку кролика. — Мальчишка остался без половины лица и увидит рассвет лишь одним глазом. Если доживет.
[indent] Не сказал, как мальчишка визжал, когда тварь отрывала кусок мяса от ключицы — звук похожий на скрип ржавых петель. Не сказал, как тот просил прощения, пока Лиам нес его на руках в лагерь. И уж точно не признается, как каждый шаг с тяжестью на вывихнутой руке отдавался в нем болью, которую он глотал молча, стиснув зубы.
[indent] Он все еще как на яву лица тех, кого не успел спасти в прошлой жизни. Мальчишку с перекошенным от ужаса ртом — его губы шевелились, но звука не было, будто кто-то выключил звук в самом страшном момене его жизни. Девушку, чьи пальцы цеплялись за его рукав, как корни за камень перед обрывом — её ногти оставили кровавые полосы на ткани, но он даже не почувствовал боли. Их голоса звенели в его голове, смешиваясь с шёпотом теней — хор призраков, который он таскал на себе, как вериги, как проклятие, как крест, который ему не давали снять даже во сне. И сегодняшней ночью он увидит еще одно обезображенное лицо.
[indent] Где-то за окном крикнула птица — или это была не птица. Или это кричало то, что лишь притворялось птицей.

"What if I said I'm tryin' to save your love from dyin'?"

[indent] Лиам сжимает губы в тонкую тетиву, лишь бы не дать словам выстрелить ей прямо промеж глаз. Греки здесь не по своей воле. Не рабы и не дополнение к римской машинерии. Они тут, потому что выбора нет: лагерь выжжен до камня, Олимп превратился в груду пепла, от прошлого остались лишь обугленные контуры. Ничего нет и спрятаться негде. И если кому-то из легионеров всё ещё кажется, что греки — это тень, притащенная за хвост их славы, то пора бы научиться уважать тех, кто идёт рядом и держит голову высоко, даже когда её проще было бы опустить.
[indent] Приказы, верность, честь — всё это одно и то же яйцо-курица, только вылупленное в римских стенах. Сколько раз ему приходилось слышать эти слова, как заезженные песни на площади: скучные, пахнущие плесенью. Тени терпеть не могут пустую болтовню, и он тоже — хотя у него хватает выдержки не скалиться на каждую фразу. Но здесь, в лагере, раздражаться слишком легко: всё в этой дисциплине построено на том, чтобы стирать грань между человеком и шестерёнкой. На самом деле это неприятно, потому что внутри есть крохотная установка — сохранять контроль, держаться холодно. А выходит лишь хруст зубов да сдержанный смех, когда ему в очередной раз напоминают, что он здесь не воин, а временный гость. Уважение? Здесь оно звучит так же фальшиво, как обещания богов.
[indent] Он поднял взгляд, когда её голос отсёк воздух так, будто это был приказ для целой армии. «Понял?» — прозвучало не вопросом, а вердиктом, не оставляющим пространства для колебаний. Лиам медленно выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть из лёгких не только аромат крови, засевший внутри, но и её холодную прямоту. Конечно, понял. Только не то, что она имела в виду. Она ждала покорности, а он услышал в этом вызов. Легионеры привыкли к коротким «да, претор», — и, может быть, именно это его и раздражало больше всего. Понять можно всё, но принять — другое дело.
[indent] — Понял, — улыбка его выходит оскалом, а слово хрустнуло, как костяшки пальцев перед дракой. Ни тени согласия, только звучание, от которого можно было бы отмахнуться, если не знать, как внимательно он выбирает интонации. — Претор.
[indent] Он видит, как её взгляд цепляется за каждое слово, изучает тон, выискивает слабину. Черт, кажется, каждый раз, когда он смотрел в её глаза, они были разными. То мечет молнии, то устала как старуха, что вынесла на своих плечах слишком многое. Это было интересно. Лиам мог промолчать, дать ей самой додумать, кто перед ней, но решил не оставлять ни малейшей тени сомнения. Чтобы о нём думали ровно то, что есть, и ничего больше. Секунда тянулась, будто воздух сам требовал имени. Лиам медленно поднял глаза, в которых не было ни извинения, ни оправдания. Тени у ног дрогнули, затихли, будто прислушивались. И были там уже другие, и ответа его уже не требовалось, но рот сам по себе был острым инструментом. Иногда ему нужно было сказать то, что другие бы промолчали.
[indent] — Легионер, — сухо отвечает он. Не радость и не облегчение, а признание факта: римский выбор был сделан, а не греческий. Даже если избранные думают, что разделений нет и все стерлось, то нет: некоторые полубоги были как пороховые бочки к которым лишь фитиль поднеси и вспыхнут. Им всем нужно закалиться чтобы выжить в новом мире. Нельзя слепо следовать за правилами, прятаться как трусы за уставами и ждать, что кто-то сделает за тебя тяжелый выбор, а ты станешься чист и свеж как майская роза. Лиам мог поклясться, что многие из присутствующих не стали бы нарушать правила ради спасения жизни. Рейна бы стала, почувствовал он. Она была вдвое меньше их, но в тысячи раз храбрее. Не должно быть в этом месте ни единого правила, которое бы помешало спасти ребенка.
[indent] — Доставили его в лазарет? — тихо спрашивает она, не отрывая взгляда, будто пытаясь вычислить все решения, которые могли быть приняты вместо него. Лиам дергается: куда девать ребёнка, истекающего кровью, когда каждая рука, кроме его собственной, занята, не готовая принять бремя? Вывихнутая рука болит, мышцы горят, но он не мог ведь просто оставить его. Или много уважаемая претор решила, что тварей -то он убил, а парнишку бросил там на камнях, а сам побежал на собрание? Медик, заметив напряжение, вмешивается. Лиам чуть отводит взгляд, скользя мыслями по знакомой несправедливости, которая всегда подкрадывается тихо, но неизменно. Он сжимает зубы, отбрасывая даже тень раздражения, потому что сейчас важно только одно — удержать жизнь в руках, пока вокруг всё пытается разрушить. Сделал лёгкий наклон головы, словно кивок уважения к её строгости, но это не было признанием власти скорее наблюдением. Он знал, что для неё всё это важно, но Рейна ещё не знала (или не понимала), что для него важнее понять, как она реагирует, когда порядок начинает трещать.
[indent] — Понял. Но если это приглашение — боюсь, откажу, — Китайским болванчиков вновь кивает, понимая, что столь частое повторение лишает этот жест смысла. Тени вновь шевельнулись, будто реагируя на то напряжение, что исходило от него, и Лиам сделал шаг назад, скорее в тень, скорей к стене. Прижимается к прохладному камню, а с губ срывается едва слышных вздох облегчения. Усталость давит на плечо и тянет к земле каждую мышцу. Сражение ещё свежо в теле: плечо ноет, засохшая кровь стягивает кожу на ладонях, от пота все раны и царапины зудят. В комнате осталось ощущение, что правила соблюдены, но баланс сил слегка смещён, и это чувство пронзало всех, кто стоял рядом, хотя никто не сказал ни слова.
[indent] Делает шаг со всеми, даже не пытаясь слушать эту вечную нудятину, от которой у римских полукровок горят глаза и учащается дыхание. Толчок в бок от Дастина ощущается чем-то сродни таблетке аспирина когда у тебя раскалывается голова. И, кажется, что сегодняшний бесконечный день наконец его пощадил, но ледяная римская царица вновь открывает рот. Смешок Дасти подействовал как маленький щит: внутри все расслабилось, а рот сам по себе изогнулся в улыбке.
[indent] Они остаются в полутени, пока остальные расходятся, и Лиам невольно задерживает взгляд на ней. Свет желтых ламп ласкает её волосы, и в этот момент она выглядит так прекрасно, как святая с икон, покрытых сусальным золотом. В этом молчании нет слов: достаточно просто наблюдать, фиксировать каждое движение, каждую деталь, которые раньше оставались незамеченными. Каждое движение, каждый жест — всё это было одновременно чужим и знакомым, словно он все это уже знал, но отчего-то позабыл.
[indent] — Обычно в таких случаях добавляют «это приказ». Но раз уж прозвучало «пожалуйста» — останусь из любопытства, — Уголки губ чуть-чуть поползли вверх, словно белый флаг в их сегодняшнем противостоянии.

[indent] Последний легионер скрылся за пологом, и тишина обрушилась на шатер, густая и тяжёлая, как расшитый золотом погребальный саван. Сердце, еще недавно скакавшее галопом почти перестало биться, прислушиваясь к обстановке. Все было неподвижным, тревожно-гнетущим. Лиам стоял, прислонившись к прохладной каменной стене, и смотрел в спины уходящих. Он почти физически чувствовал, как полукровки сбрасывают с себя напряжение совещания, как мысли их уже летят к ужину, к койкам, к простому человеческому желанию смыть с себя пот. Он позволил себе на мгновение закрыть глаза и почувствовать воображаемую прохладу воды, жгучий поцелуй спирта на свежих ранах, тяжесть одеяла. Он бы отдал всё за возможность уйти вместе с ними.
[indent] Сквозь неприкрытый полог просачивались звуки живущего своей жизнью лагеря, словно насмехаясь над ним. Лиам поднял глаза на претора, готовый к укору, к отчаянной битве в ее карих глазах, но нашел… ничего? Она смотрела в стол, ее пальцы с почти презрительным равнодушием отшвырнули только что развернутый свиток.
[indent]  [indent] Ну, охуенно, что еще сказать.
[indent] Он усмехнулся краем губ, будто просьба была частью какого-то старого ритуала, где роли давно распределены. И в этом спектакле абсурда внезапно Лиам стал швейцаром, прислугой. Внутри что-то кольнуло: раздражение ли, усталость, что-то между. Тени отозвались практически мгновенно, как вязкая смола, поднимаясь из-под ног, сливаясь в плотную стену, заглушающую и свет, и звуки. Воздух вокруг них стал тяжелее, сама атмосфера была на вкус как поражение в драке. Полог сомкнулся сам, мягко, почти бесшумно. Тени дрогнули и опали, растекаясь сначала темной лужей у входа, а затем растворяясь в углах.
[indent] Рейна не повышала голоса, и от этого ее тишина была оглушительной. Каждая его фраза, вырванная из самой горечи души, разбивалась о ее каменное спокойствие. Лиам стремится поймать ее взгляд, вкладывая во всю свою речь немую мольбу: Пойми же. Услышь. Но она оставалась неприступной крепостью, и от этого отчаяние подкатывало к горлу комком. Лиам хотел бы враждовать с Рейной, ненавидеть ее, но трудно испытывать ненависть к тому, кого так безрассудно желаешь.
[indent] — Что я сделал? Спас вашего подчиненного вместо того чтобы ровным строем идти на это бесполезное собрание?  Ваш устав написан для мира который перестал существовать. Порядок — это хорошо, претор. Но если вы ничего не измените, он станет саваном для тех, кого должен был защищать. — Философские речи он предпочитал вести во второй половине дня и, желательно, без ноющей боли в свежих ранах. Впиваясь в девушку обвиняющим взглядом Элдрен не был намерен отступать. Резко приблизился к столу, ладони тяжело опустились на гладкую деревянную поверхность. Тело, ещё дрожащее после боя, не теряло силы, а взгляд прожигал карие глаза. Пространство между ними сжалось, дыхание стало тяжелым, словно сама комната держала паузу, и в этой паузе была угроза, тихая, плотная, почти ощутимая. Если бы он отступал каждый раз, когда кто-то желает вылить на голову ушат дерьма, то никогда бы ничего не добился. Обычно обида принималась к сведению и откладывалась на будущее, но в этот раз ярость рванулась в вены, плавя все щиты и все мысленные уговоры на самоконтроль.
[indent]  — Участь? — он перебивает, вскипая, голос становится чуть ниже и звучит как лезвие, проведённое по камню. Вся его усталость испарилась, сменившись холодной, собранной яростью. — Участь лагеря полукровок, претор, — он сделал ударение на звании, вкладывая в него всю возможную язвительность, — была в том, чтобы пасть, потому что мир, который они защищали, забыл о них. На помощь не пришел никто. Потому что кто-то считал дисциплину важнее долга. Зато теперь ваши стены стоят в том числе благодаря нам. Побойтесь оставшихся в живых Богов и не повторяйте этого больше, не используйте их гибель как оправдание для ваших правил. Ваш устав не спасёт вас от предательства. Он лишь даст вам красивый бланк для составления отчёта о произошедшем. Вот только прочитать его будет уже некому.
[indent] Это. Было. Слишком. Стало мерзко. Лиам не ожидал услышать такое от Рейны, которая неизменно рождала в нем восхищение своими поступками, своим непреклонным характером. И если еще утром он думал лишь о выемке между ее ключицами и о том, как запускает в нее язык, то сейчас все это испарилось и казалось выдумкой. Внутри затягивается тугой узел, а растущее напряжение вот-вот подожжет фитиль. Он резко оттолкнулся от стола, ладони скользнули по гладкой поверхности и с непривычной несдержанностью взъерошил волосы, словно пальцам нужно было за что-то ухватиться. Напряжение, которое он привык держать под замком, прорвалось, и тени в уголках шатра дрожали, будто предчувствуя его порыв, готовые вырваться наружу вместе с ним, если только позволить. От этого становилось еще сложнее держать себя в руках. Казалось, вот-вот и его просто разорвет, он вновь сгорит и очнется в тех садах, пои мысли о которых в голове разливался сладкий туман.
[indent] — Исключено, — Лиаму хочется улыбнуться, хочется быть дерзким, забавным. Получается слишком категорично, но все же.. — Меня не забывают.
[indent] Фраза ее уронила зерно сомнений, заставив вырыть лунку поглубже. С этим нужно было разобраться в одиночку, а не сейчас, когда внутри, впервые за долгое время, бурлит целый океан эмоций, с которым справиться он уже почти не в силах. Он чувствовал, как внутри всё кипит, как жар поднимается к горлу и обжигает лёгкие. Пальцы едва заметно дрогнули, но он тут же вцепился ими в собственный контроль, будто в рукоять оружия. Шатёр казался теснее, чем минуту назад ( кажется, меньше уже некуда, они вот вот столкнуться носами, вот-вот украдут у друг друга дыхание ), воздух — тяжелее и глуше, чем должен быть. Лиам знал себя слишком хорошо: ещё одно неверное слово, ещё один удар по его терпению, и он захочет сломать что-нибудь. Каждая клеточка тела, каждый его атом требовали разрядки: спарринг до седьмого пота, удар по груше до онемения в кулаках, любая боль, кроме того бешенства, разъедающего изнутри. Образ девушки, любой, промелькнул в сознании — быстрый секс, безликий способ забыться. Но он тут же рассыпался, наткнувшись на лицо дочери Беллоны. Нет. Это не сработает. Это будет похоже на предательство самого себя. Рейна умудрилась испортить даже это.

[indent] Пауза, наверное, выразительная.
[indent] Но тишина на том конце тянулась так долго, что казалось, она никогда не прервется. И невольно хотелось по стенам скользнуть взглядом, посчитать овец или блики на стенах, в ожидании гневной тирады. Или, может быть, кинжала в самое сердце? Ну, скажет, упал, прям на острие меча, этих греков хер поймешь. С этим, конечно, переборщил, ее речь была латинской вязью на мраморе, мат в такое вплетать не полагалось.
[indent] Рука, кстати, продолжает неметь. Голова раскалывается на две / три / четыре половины, в которых переплетаются бунт и порядок, грек и римлянин, как спасти того, кто лезет под ноги, как не сломать шею тому, кто этого заслуживает: эта и остальная куча пропахших дымом и кровью дилемм, вызывали у Лиама желание разбить что-нибудь. Он не любил терять контроль, но в этом лагере ( и в этой новой жизни ) это получалось так буднично, что грань между холодным расчётом и чистой злобой стиралась, как надпись мелом под дождём. На самом деле, это противно, когда где-то внутри сидит крошечная установка «сохранять лицо, блять!, перед римлянами», но на выходе получается лишь скрежет зубов, подавление импульса вывихнуть челюсть каждому, кто лезет с советами / нравоучениями. А советчиков здесь хватало, и у каждого второго был тот самый тон и снисходительное похлопывание по плечу. То, что каждый такой физических контакт пока что не кончался массовым мордобоем — это уже победа. Жаль, медалей за такое не дают.
[indent] На ее выпад хочется спросить: думаешь, мне это нравится? Не спрашивает, потому что она ответит: думаю, да. Лиам плотнее сжимает губы и продолжат упрямо смотреть в её спокойное лицо. Время в шатре растянулось, как заржавевшая пружина когда Рейна снова замерла. Каждая секунда снимала с тугих витков рыжую труху нетерпения, а под гнётом её молчания уже начинал трещать где-то внутри сам металл, то ли его терпение, то ли хрупкая оболочка того порядка, что она так яростно защищала.
[indent] Наконец тело Рейны приходит в движение, лицо нет, она не встает, а отталкивает себя от стола, стула, лагеря и ненавистного грека. Полог тихо шелестит, оставляя его в одиночестве. Раздражение все еще гуляло по сосудам, замещая собой кровь — малый круг ярости, большой круг бессилия. Горьковатый привкус меди на языке, оставшийся от сражения, лишь подпитывал этот оборот. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь сбить накат ( не вышло ). Ярость, смешавшись с кровью, стала только гуще и неотвратимей. Сглатывает (еще раз) прикасается пальцами к переносице, нужно уйти прочь. Но гнев, копившийся внутри, наконец рванул. Лиам ударил кулаком по столу, бумаги подпрыгнули, ручка покатилась к краю, замерла на границе — не упала, будто тоже боялась спровоцировать ещё один удар. Неудовлетворительно.
[indent] Следом  пинает мыском ботинка тяжёлый деревянный стол. Со всей дури, которую не смог вложить в слова. Зря. Теперь у него еще и болит нога.
[indent] — Римская сука! — слова выплёвываются в пустоту шатра, жёсткие, горькие, с привкусом меди и собственного бессилия. Громче, чем он планировал и, если Рейна случайно задержалась, придется выслушать еще одну лекцию, словно нашкодившему подростку.
[indent] За пологом натыкается на одного из младших легионеров, встречается с ним взглядом и видит не осуждение, а скорее любопытство. Мальчишка явно подслушивал. Тот смотрит на Лиама, потом на полог, потом снова на него и веснушчатое лицо разрезает кривая ухмылка. Элдрен, приличия ради, в ответ не улыбается, а лишь хмурится. Тени в это время заскользили по ступеням, принимая форму пальцев и уже были готовы жадно вцепиться в штанину мальчишки, как тот дернул ногой и спешно отошел. Сегодня его теневые манипуляции были безупречны, даже обитатели Тартара могли бы записываться к нему в ученики. Быть может, этим он и занимался в Элизиуме: создавал целые представления на потеху публике; тени пляшут, публика мёртвых аплодирует. Нет, это было бы верхом безвкусицы.
[indent] Ветер становится еще немного прохладней. Влажную толстовку начинало продувать насквозь, но насладиться мешали участки засохшей на ткани крови, неприятно царапающие кожу при каждом шаге, как будто кто-то нарочно вшил туда осколки стекла. Звёзд на небе еще было не разглядеть, только багровый отсвет факелов на низких облаках. По пути в казармы решает все же зайти к врачам. Или лекарям? врачевателям? Лиам понятия не имеет, как у римлян принято называть людей, которые зашивают полубогов после особо удачных вечеров. Может, у них вообще отдельное, сакральное звание на латыни, которое произносить без жертвоприношения нельзя. Внутри здания почему-то пахнет соснами и железом. Чудесный полубог в белом, пропахший амброзией и усталостью без лишних вопросов дает две таблетки обезболивающего ( следом неохотно отламывает небольшой квадратик амброзии ) и неопределенно дергает плечом на вопрос, выжил ли мальчик, которого доставили этим вечером.
[indent] Выходя, сразу же закидывает в рот ломтик амброзии. Он так мал, так страшно переломать его пальцами и развеять по ветру столь ценный ресурс, словно лепесток из тех садов, которые иногда мелькают в голове, когда глаза закрыты слишком долго и уже не разобрать — сон это или то, что осталось после смерти. Тёплая волна разошлась по венам от горла до кончиков пальцев, сухость и горечь смешались с вкусом домашнего печенья из детства и привкусом собственной крови. Плечо потеплело, сустав скрипнул тихо, мышцы расслабились. Тихий стон сорвался с губ, забиравшись под кожу и дразня все нервные окончания разом.
[indent] Лиам с сомнением смотрит на таблетки в своей грязной ладони, а затем глотает сразу обе, те больно царапают горло, оставляя после себя неприятную сухость вперемешку с горечью. Понемногу отпускает, дышать становится прохладней и приятней. И когда физическая бол отходит на второй план, приходится напомнить себе, что это не должно его трогать. Ни то, как она вышла — спокойно, будто вынесла мусор. Ни то, что даже не обернулась. Ни то, что он вообще позволяет себе думать о ней в таком ключе. Но ведь его никогда не привлекали слабые женщины?
[indent] Забыл, сколько раз твердил себе: не смотреть, не замечать, выжидать. Он тут случайный пассажир, как только война будет выиграна, исчезнет из лагеря юпитера и пойдет искать свою прежнюю жизнь. А Рейна просто очередной урок жестокости, который кто-то когда-то с ней уже провёл. Римские матери умеют растить солдат. Беллона, небось, тоже не сюсюкалась. И теперь эта выучка гуляет из одной казармы в другую, прорастает беззаботным сорняком. Неприхотливым. Плодоносным на любой почве. Да хоть на бетоне. Но Лиам — не бетон. К сожалению.
[indent] Последние лучи наваливаются на грудь, на лицо, трогают за ладони и куда-то ведут. Хотелось бы, чтобы подальше от этого дерьмового дня, места, времени и жизни. Вместо этого приходит на тренировочный ринг.  Стертые маты, стойки с учебными мечами, сваленные в углу щиты, въевшийся в стены запах пота и борьбы. Это место было великолепием. Не смотря на запах пота, разумеется.
[indent] Пара матов в углу была занята спаррингами: двое дерутся, третий судит, четвертый ждёт очереди, переминаясь с ноги на ногу. Практически в центре занимались тренера с новичками: держи палку пока мышцы не задубеют, а затем подержи еще. Лиам откидывает кудри со лба резким движением, безучастно скользит взглядом по фигурам, выбирая, к кому бы примкнуть и прикидывает: не умеет ли Дастин читать мысли, чтобы явиться сюда без зова? Способность всегда появляться, когда другому хочется побыть в одиночестве — это, безусловно, дар. И сегодня он не сработал.
[indent] Взгляд сам собой цепляется за фигуру девушки, скользит по линии позвоночника, уходящей под ткань, по лопаткам, что ходят под кожей при каждом движении, по тому, как перекатываются мышцы предплечий, когда она сжимает и разжимает кулаки. Талия — перехватить одной рукой. Взгляд задерживается на полсекунды дольше положенного и он резко уводит его в сторону, словно его поймали за чем-то постыдным
[indent] Ну конечно, где же ей еще оказаться? Хочется театрально глаза поднять к небу, спросить у отца, не его ли это проделки. Но Морос не был шутником; а может и был, но чувство юмора у него было явно дерьмовым. Неотвратимый конец лучше, чем мучительная жизнь, ведь так? Так уж устроен мир: жизнь похожа на поток несправедливого хаоса, — все по очереди проваливаются в него с головой. Сегодня была его очередь.
[indent] Рейна смотрит на него с прежним безразличием, и ему кажется с чем-то ещё, он знает, что с чем-то ещё, но это всё больше тянет на игру света. Отступать больше некуда, можно конечно прыгнуть на пару учебных клинков, но смерть выйдет бездарной и бесполезной. И он вдруг понял: она тоже ищет разрядку. Так почему бы не стать её боксёрской грушей?
[indent] Лиам сбрасывает толстовку на угол одной скамьи, оставаясь лишь в футболке. Поджимает губы, когда видит свою мятую и грязную одежду возле стопки аккуратно сложенных доспехов.
[indent] — Претор, составить вам компанию? — Имя у неё, конечно же есть, но пока что во рту оно не поворачивается
[indent] Интересно, если бы она услышала, что он сказал про неё в шатре, дала бы она ему сейчас этим мечом по голове?
[indent]  [indent] Скорее всего, да.
[indent] Почему-то от этой мысли становится теплее.