[indent] Кто бы что не говорил, а умирать второй раз Лиаму совсем не хотелось. И именно по этой причине, он сейчас отмывал нож от крови.
[indent] Этот поиск изначально казался затеей если не дерьмовой, то хотя бы сомнительной. Доверие к своим попутчикам было примерно на уровне ядовитой змеи, ласкающей языком венку на твоей шее А потом в одну из ночей знакомый холодок пробежал по коже, липкий, неотвратимый, тот самый, от которого внутри всё обрывается ещё до того, как поймёшь, что случилось. Лиам вылетел из кровати, и когда увидел то, что увидел, догадки стали лишними. Когда смотришь как один союзник вытаскивает лезвие из горла другого, то фантазии для догадок остается мало, так что не долго думая Лиам выхватил нож. Разойтись удалось малой кровью: колото-режущие, да отборный трехэтажный мат. Что ж, зато теперь компания в этом поиске точно собралась приятная.
[indent] В темноте вспыхнул оранжевый глаз зажигалки, Лиам прикурил и глубоко затянулся, глядя в пустоту разбитого окна и пытаясь припомнить, был ли шанс отказаться от этого поиска. Нет, кажется, не было. После их последней ссоры, после всех тех слов, что повисли между ними отравленным клинком, после этих странных взглядов ( слишком быстрых, чтобы быть случайными) он внезапно выбран для поиска. Слишком удобно. Слишком вовремя.
[indent] Лиам не мог не заметить что претор лагеря Юпитер стала слишком суетливой. Её озабоченность дисциплиной никуда не пропала, но вот в жестах появилась нервозность. Та, которая втыкает тебе иголки в задницу прямо перед каким-то важным событием. Вещи сыпятся из рук, а сам ты слишком упорно поправляешь и без того идеально сидящую одежду. Лиам, конечно, старался не смотреть на Рейну без острой необходимости, но все равно знал, что её одежда всегда сидит безупречно. Особенно  на тренировочной арене. Рейна все еще была создана из праведного огня. Бездымного, естественно. Наверное, испытывать к ней ненависть было бы проще, если б он смотрел на неё реже. Но вместо ненависти он чувствовал что-то другое — то, от чего внутри всё стягивается и не отпускает, как старая рана, которая никогда не заживёт до конца.
[indent] Она отводит взгляд, когда провожает их отряд, смотрит куда-то мимо, на ворота, на небо, на что угодно, только не на него, и Лиам вдруг понимает, что она вообще на него смотрит только когда он не видит ( или когда думает, что он не видит ). Он наблюдает сквозь полуприкрытые веки, ловит эти короткие вспышки, запоминает, прячет куда-то под рёбра, где уже лежит целая коллекция её взглядов, и усмехается себе злобно: об этом все равно никто никогда не узнает. Осознание этого обжигает горло и голос, когда он наконец подходит к ней, выходит чуть хриплым, чуть ниже обычного, будто эти слова пришлось выцарапывать изнутри.
[indent] — Не делай глупостей, претор, — она замирает, он забывает выдохнуть. Не дожидаясь ответа разворачивается к выходу из лагеря, разрезая расстояние большими шагами.
[indent] Воспоминание отпускает резко, как тетива. Лиам моргает и снова оказывается на подоконнике в египетском номере, смотрит на просыпающийся город и чувствует, как гудящий висок упирается в холодное мокрое пятно от мороженого. Липкая жидкость течет по скуле, разливается лужей у колена. Он тушит окурок о подоконник, выбрасывает в окно вместе с мороженым, вытирает руку о край футболки и снова смотрит на город. До автобуса ещё несколько часов, можно попытаться поспать. Вряд ли выйдет, но хотя бы полежать, глядя в потолок и делая вид, что в голове не крутится бесконечный поток мыслей. Разбросанные вещи можно сложить в шкаф, мусор выкинуть, пыль вытереть, а вот себя в мусорку уже не запихнешь, как ни пытайся: то ноги торчат, то голова, то прошлое расплывается в сознании кровавыми пятнами.
Вместо сна пришлось привести номер в порядок. И пусть он выглядел так, будто в кроватях жила колония клопов, но проблемы с полицией никогда не были на руку полукровкам. Тело погибшего рассыпалось мелкой былью еще до того, как Лиам получил первые ссадины. Одной проблемой меньше.
[indent] Несмотря на ранний час, солнце уже набрало полную силу и воздух плавился духотой, пузырился, шёл вмятинами, будто кто-то невидимый давил на него сверху горячей ладонью. Лиам вышел из хостела и мгновенно ослеп, не успев зажмуриться, а через секунду ощутил на себе лёгкие объятия Ра, его горячие ладони на шее, на ключицах. Здесь даже боги трогают иначе, не как дома — жарче, настойчивее, будто проверяют, сколько ещё этот полукровка выдержит, прежде чем рассыплется песком. А рассыпаться хотелось, не смотря на то, что ему пришлось одеться по погоде, снять привычные темные вещи и нацепить на себя этот светлый лён, слишком чужой, слишком неправильный. 
[indent] Возле пирамид самые доброжелательные в мире торговцы, которые вытрясут из тебя душу чтобы продать магнитик с изображением верблюда. «Ван доллар, май фриенд» раздается со всех сторон и от этого сводит скулы. Следующий, кто схватит его рукав, уйдет без доллара и пары зубов. Он закусил щеку до крови и солоновато-железный привкус застыл во рту, точно он жевал горстку монет, и обвел присутствующих неживыми глазами — Лиам ненавидел их всех. Хотя, пожалуй, парень в тюрбане, лениво обмахивающий себя веером, был неплохим продавцом, но его явно заставили.
[indent] Изучая прошлой ночью схемы пирамид, купленные в лавке на местном рынке, он понял только одно: из пирамид получались отличные тайники. Ну и истиной стало то, что на картах ничего явно обозначено не было. Ему нужно было что-то из мира Богов. Или кто-то.
День прошел в бесполезных и бесполезных, и бесполезных / бесполезных попытках отыскать песчинку в пустыне. Солнце жгло затылок, плавило мозги, делало мысли вязкими и медленными, как мед. Лиам терся возле групп туристов, ловил обрывки экскурсий, вглядывался в иероглифы, в трещины, в камни, в пыль пытаясь уловить хоть что-то, что пахло бы не туристическим дерьмом, а богами. Но память места была как пересохшая лужа — давным-давно здесь были дожди, в рытвинах застаивалась мутная вода, а теперь всё высохло, осталась только мёртвая грязь, потрескавшаяся на солнце. Ни одной зацепки. Ни одного знака. Только песок, камни и равнодушные лица экскурсоводов, оттарабанивающих заученный текст. Значит, придётся лезть внутрь. Когда эти стены останутся наедине с ним и с тем, что в них спрятано. Если там вообще есть что прятать.
[indent] Солнце уже не пекло, а тяжелело, сползало к горизонту, цеплялось за верхушки пирамид, делало их тени длинными, почти живыми. Туристы рассосались, автобусы утащили их обратно в Каир, и плато постепенно пустело, возвращаясь к той древней тишине, в которой оно существовало тысячи лет до всех этих людей с селфи-палками. Три каменных громады, которым нет никакого дела до полукровки, который тащится через пустыню за смертью, уже однажды его забравшей, молчаливо возвышались над горами песка, вибрировали внутри Лиама, резонировали в костях и нежно давили на органы. В песне ветра слышно голоса мертвых и живых — и больше, конечно, мертвых. Ветер перебирал песчинки и их было так много, что шорох сливался в ровный тягучиий звук. Сыну Мороса среди гробниц было невыносимо спокойно. Словно вынырнул наконец из оглушительного, звонкого бездумья, в котором пребывал весь день. Взгляд цепляется за верхушки пирамид, будто если вложить достаточно надежды, те раскроют свои тайны. Лиам ведёт глазами по редким фигурам, размазанным в закатном свете, по тем, кто тоже не уехал, не спрятался в отели, а торчит здесь, под открытым небом, как будто тоже чего-то ждёт.
[indent] В первую секунду Лиам просто замер, потому что мозг отказывался складывать два плюс два. Там, у самого края, там, где солнце уже целует горизонт, стоит та, за которой он столько раз наблюдал украдкой. Ловил эти короткие вспышки, запоминал, прятал под рёбра, в коллекцию, о которой никто никогда не узнает. Она не могла быть здесь. Она должна была быть в лагере, заниматься своими преторскими делами, проверять отчёты, отчитывать легионеров, делать что угодно, только не стоять здесь, в этом золотом свете, в этом месте, где он меньше всего ожидал её увидеть.
[indent] Профиль Рейны впору чеканить на монетах — не только на драхмах, а вообще на всех; Лиам не ценитель искусства, но это он способен представить и в мыслях выглядит хорошо. Возможно, слегка нарциссично, самоуверенно, но Лиам цепляется глазами за линию губ, впадины глаз, ушные раковины — у Рейны с этим все в порядке, почему бы и нет? Предлагать, конечно, не будет, можно оставить идею для себя; собственный профиль на монетах выглядел бы куда лучше. Не в данный период, конечно, после вчерашней драки синяки, да ссадины хоть и не были сильно заметны, но явно бы испортили картину.
[indent] Лиам не морщится и не скрипит зубами: глупо было бы ожидать, что она услышит его или, что ещё невероятнее, послушает, что сделает так, как он ей скажет. Лишь Боги знали что в голове у Рейны Рамирез-Ареллано. Хотя, если подумать, то даже у них порой были к ней вопросы.
[indent] Если не плыть против течения, то можно сохранить силы для чего-то более приятного, чем бесполезная борьба. Не приходится даже шарить глазами чтобы отыскать нужного торговца: звонкий голос отбивает кривые рифмы на ломаном английском о том, насколько же охлаждает его лимонад. Спустя пару минут Рейна стоит все на том же месте, а Лиам подходит к ней сбоку, рассматривая пейзаж.
[indent] — Ну и в какой из них твое добро? — спросил будто между делом, протягивая девушке запотевший стакан, купленный за такие вопиющие деньги, что впору было просить у продавца хотя бы поцелуй на прощание, но тот, к счастью, не предлагал. — Ставлю на эту. Хеопса слишком большая и популярная, уже давно все артефакты проданы в частные коллекции. Микерина мелковата для хранения чего-то стоящего, а вот Хефрен! Или, может быть, ты залезла под сфинкса?

[indent] Мысленно он все это проклинает. Смотреть на Рейну без нахмуренных бровей никак не выходит. Её слова колкие, острые, рассыпаются по горячему песку, занимают атакующую стойку из-за одного лишь неумения девушки нормально выражать свои эмоции. Лиам моргнул и веки показались наждаком, царапающим нежные глазные яблоки. Он стоял в паре шагов от Рейны, ветер трепал тёмные кудри, а песок уже оседал на ботинках. Взгляд цеплялся за каждую мелочь, за тени под глазами что стали глубже, за кожу на носу что успела обгореть на безжалостном солнце, за то как она держится слишком прямо, будто всё ещё стоит на плацу, хотя вокруг никого нет. Будто если она позволит себе расслабиться хоть на миг, то просто развалится на части прямо здесь, на раскалённом песке, под этим чужим равнодушным небом. Внутри всё кричало, что лучше бы не смотрел, лучше бы не замечал, лучше бы эта встреча случилась когда-нибудь потом, когда он будет готов, но готов ли он будет когда-нибудь вообще, вопрос из разряда риторических, на которые он никогда не умел отвечать.
[indent] Расстояние между ними сокращалось само собой, будто песок под ногами незаметно сдвигался, подталкивая их друг к другу против воли. И всё же странно, насколько предсказуемо это ощущалось. Как будто она не могла не оказаться здесь. Как будто вся эта встреча была не случайностью, а давно расставленной фигурой на доске, правила которой ему так никто и не удосужился объяснить. И это раздражало сильнее, чем должно было. В какой-то момент в голову даже прошила острая злая мысль: а что, если над ним просто издеваются? Если это не просто прихоть судьбы, а чьё-то развлечение, то явно не старых мойр. Те хотя бы плетут нити молча. Нет, это скорее кто-то из богов, с их отвратительным чувством юмора и любовью смотреть, как полукровки корчатся на крючке.
[indent] — Ты точно не должен быть здесь.
[indent]  [indent] Как будто это вообще когда-то работало.
[indent]Брови удивленно выгнулись, а улыбка, поселившаяся на губах, была идеально подходящей случаю: достаточно натянутой, чтобы не выглядеть оскалом, достаточно короткой, чтобы не дать ей зацепиться за что-то настоящее. Он убрал её с лица ровно через то количество ударов сердца, которое принято считать «нормальным» — ни секундой раньше, ни секундой позже.
[indent] — Не быть в Египте когда меня отправили в поиск в Египет? — голос вышел ниже, чем обычно, с той хрипотцой, которая появляется, когда слишком долго молчишь. Будто бочка, набитая камнями и отправленная вниз с горы. Глазами пытается пересчитать камни на пирамидах, глядя поверх черноволосой макушки, будто говорит с ними, но никак не с Рейной; вот еще. — Да, кажется, ты права. Меня точно не должно тут быть, но ты другое дело.
[indent] Она обладала поистине феноменальной способностью выражать нечто очень существенное и важное короткими фразами, убеждая тем самым в нерушимости своей правоты. Даже если была не права. Даже если откровенно лгала. Даже если внутри у неё самой всё трещало и ломалось по швам, она всё равно умела выдать одну-единственную фразу так, будто это закон, высеченный на камне и спорить с ним бессмысленно.
[indent] — Ты сейчас правда пытаешься объяснить мне, где я должен быть? Или хочешь отчет в письменной форме? — ситуация становится забавной. Лиам шумно пьёт лимонад и морщится: от холода и сахара сводит зубы, но где-то там, на задворках сознания рождается мысль, что торговец не врал — этот стакан реально стоит тех бешеных денег, потому что внутри сейчас разливается не просто жидкость, а сама жизнь, пусть и приторно-сладкая, пусть и с риском для зубной эмали.
[indent] — Может возьмешь наконец? — сильней, чем предписывают правила этикета, сунул ледяной стакан в её руку пока глазные яблоки пытаются совершить раздраженное сальто. Лиам успевает поймать их за оголенные нервы и затянуть в тугой узел; не нужно дергать раньше времени то, что может начать трещать по швам. Холод мгновенно пробил её кожу, заставив пальцы слегка дрогнуть. Лиам заметил это движение и почувствовал странное удовлетворение: будто этот резкий контраст жары и холода на секунду пробил даже римскую броню.
[indent] И когда она начинает набирать воздух для ответа, Лиам поднимает ладонь прям перед её носом.
[indent] — Если не хочешь сказать ничего хорошего, то побереги воздух. Выдохни, насладись лимонадом, полюбуйся на чёртов закат и только потом начинай свои гневные речи о том, какой я идиот.
[indent] Пустыня к этим двоим, все же, осталась безразлична. Не выбросила ответы на их молчаливые вопросы, не явила скрытых оазисов и древних храмов. Даже последние закатные лучи не соорудили им солнечный вход в тайный замок джинов. Словом, ночь обещала быть томной; полной загадок, споров и непреодолимых трудностей в виде характера Рейны. Лиам думает о том, что они будут делать дальше, по чьему пути пойдут и как ему теперь следить за этой невыносимой девушкой. Ведь не успеет он прикрыть глаза, как ведомая лишь своими собственными убеждениями, она может выскользнуть из отеля и уйти.
[indent] Последний взгляд Амон-Ра на свои владения окрасил пески в глубокий оранжевый и кроваво-красный, превращая пирамиды в силуэты, будто вырезанные из чёрного камня. На мгновение пустыня замирает, стихает шепот песка и разговоры туристов, рождается тот самый миг между вдохом и выдохом. Они будто бы здесь и в то же время нигде и никогда больше. В начале и конце времен. Тело окаменело, превратившись в одну из статуй, охранявших фараона и благоговейный вздох умер на каменных губах.
[indent] Когда солнце наконец упало за горизонт и жара перестала выжигать лёгкие при каждом вдохе, тени ожили. Выползли из-под камней, из-под его собственных ног, зашевелились, потянулись, будто всё это время только и ждали, когда этот слепящий свет перестанет давить им на загривок. Лиам чувствовал их каждой клеткой, этот знакомый холодок под кожей, это урчание где-то на грани сознания, довольное, почти ласковое, будто зверь, которого наконец выпустили погулять. Тени перебирали песчинки, играли, тянулись к нему, к ней, к закату, и в этом было что-то древнее, что-то такое, от чего внутри всё замирало и разгонялось одновременно.
[indent] И пустыня, кажется, не возражала.