— I'm the only one who'll love your sins

[indent] Элизиум всегда отдавал мне пластиком; слишком гладкий, слишком ровный, как если бы его слепили из детского конструктора и забыли добавить запаха жизни. Трава была одинаковыми клочьями зелёного, яблоки — выточенными на станке болванками; вроде бы есть сок и сладкий запах — а всё не то. Покой здесь был липким, словно патока, вяз в горле и склеивал лёгкие, так что каждый вдох напоминал о том, что ты себе давно уже не хозяин. Рай с идеальными дорожками и сладковатым ветром казался клеткой с позолоченными прутьями, и эти прутья темнели на глазах, будто под ногтями проступала тьма, которую не вычистишь. Я смотрел на лица других полубогов, видел улыбки и не понимал: неужели они не чувствовали этого сладкого притворства? Или, может, просто разучились дышать без этой патоки?
[indent] Иногда я ловил себя на том, что считаю шаги, будто каждое касание земли было не движением, а отмеренным вздохом, который выдают по расписанию. Здесь нельзя было умереть снова, но можно было разложиться от безвременья. И всё равно я помнил — как тогда, лежа в багряной луже на примятой земле, смотрел на стремительно мутнеющее звёздное небо, а в голове билась мысль: «добро ведь всегда побеждает зло, так был ли я добрым, если проиграл?»

[indent] Элизиум стал ответом на этот вопрос. Или, быть может, наказанием.

[indent] Я заметил её издалека — на скамье у дома, с яблоком в руке, локти на коленях. Солнечные блики скользили по волосам, мягко цеплялись за плечи, и даже воздух вокруг будто становился теплее. Элизиум, обычно безжизненно ровный, рядом с ней обретал глубину, словно мир пытался подстроиться под её дыхание. Она сидела спокойно, но в этом спокойствии была сила, напряжённая, как тетива. Рейна никогда не принадлежала покою, и всё же, именно здесь, среди тихого сада и мягкого света, она казалась центром этого места, его сердцем и пульсом. Мне на секунду почудилось, будто меж ее бровей пролегла морщинка: тень тревоги, неуместная в раю. Я моргнул, отгоняя наваждение: здесь никто не хмурится.

[indent] В памяти всплыл день, когда впервые увидел её здесь. Она стояла среди идеально ровных дорожек, будто сама пыталась решить: продолжать ли бороться или позволить себе покой. В её взгляде было слишком много жизни для этого вылизанного рая, и именно тогда Элизиум впервые треснул для меня. Не потому что я радовался её смерти; клянусь, если бы судьба дала выбор, я предпочёл бы, чтобы её имя так и не появилось в списках мёртвых. Но она всё же пришла. И вместе с её шагами этот бездушный мир вдруг перестал быть кукольным. Сначала она стала занозой, тонкой, глубокой, той, что ни вытащить, ни забыть. Я знал, что эта женщина станет бедой, и всё же тянулся к ней, как мотылёк к пламени.

[indent] Сначала мы просто пересекались, будто случайно, хотя с каждой встречей становилось очевидно — случайностей не бывает. Она раздражала своей прямотой, я  упрямством, и всё между нами строилось на грани. Мы притирались характерами, как два клинка, встречающихся на грани, спорили о пустяках, ловили взгляды, бросали слова, за которые потом не извинялись. Наверное, оба знали что спор это способ остаться рядом, не признаваясь в этом. Постепенно привычка стала чем-то большим: огнём, из которого рождалось понимание. С ней я впервые ощутил, что бурю не обязательно побеждать. Достаточно, чтобы рядом был тот, кто не отводит взгляда, когда небо рушится. Тени внутри меня смолкли, слушая её, и в этом молчании появилось то, чего я не чувствовал веками — покой.

[indent] Всё в ней было прекрасно: от мелких, почти неуловимых жестов до взгляда, от которого хотелось держать спину прямее. Рейна не из тех, кого спасают. Она спасёт себя сама, и, если понадобится, весь мир. Малютка, что едва достаёт мне до плеча, но ум у неё острее любого меча, и каждый раз, когда она смотрела на меня с этой своей холодной уверенностью, сердце сжималось так, будто я стоял на краю чего-то великого и страшного. Мы жили просто. Рыбачили, спорили, собирали яблоки, соревновались, чей пирог выйдет лучше (мой, очевидно — и пусть она утверждала обратное, я видел, как ей понравилось). Смеялись до хруста в лёгких, падали друг на друга в высокой траве, целовались там, где стоило бы сидеть чинно. Больше не нужно было искать смысл в этих садах и вылизанных небесах; он был в ней, в каждом нашем дне, простом и бесконечном.

[indent] — Рейна, — её имя на моих губах всегда звучало как молитва и признание одновременно. — Сделал всё, что полагается герою в раю. И, кстати, за твое терпение я принес тебе награду. — Я подошёл к скамье и медленно наклонился, давая ей возможность отодвинуться, зная, что она не сделает этого. Мои губы коснулись её уголка рта — несмелое прикосновение, сдерживаемая гроза. Потом ещё одно, уже увереннее. Она ответила мне, и её руки поднялись, чтобы коснуться моего лица. Этот поцелуй был не захватом, а возвращением домой. Вкус яблока на её губах смешался со вкусом вечности на моих. Я чувствовал, как тают все льдины внутри, как стихают демоны в крови. В этом прикосновении не было ничего, кроме неё, тёплой, живой, настоящей. Отрываться было мучительно. Я сделал это, но лишь чтобы прижаться лбом к её лбу, чтобы наше дыхание смешалось в одно. Только потом я разжал объятия, с неохотой выпуская её, чтобы достать свёрток с лимонной слойкой и положить ей на колени.

[indent] И в этот миг, когда она смотрела на меня с той самой улыбкой, что принадлежала только мне, по спине пробежал холодок. Лёгкое дуновение из другого мира заставило меня замереть: глаза расширились, плечи сжались, дыхание застыло. Тени, обычно послушные и молчаливые, впервые зашевелились, едва заметно скользнув по краям зрения, будто пытались предупредить. В голове мелькнула мысль, что её может не стать, что этот рай внезапно распадётся, и вместе с ним исчезнет она. Как тихий голос, напоминающий, что никакой рай не длится вечно, и даже здесь, среди вылизанных садов и мягкого света, можно потерять то, что дороже всего.

взглядом твоим сердца пронзать насквозь, падать замертво под ним.

[indent] Взгляд Рейны скользит по мне все так же, как и тысячи ( десятки тысяч ) раз до, а я ловлю его жадно, ощущая до боли сжимающееся внутри сердце. Всегда думал что готов идти за ней куда угодно, да далеко ли можно уйти в Элизиуме? Что если тропа, по которой она пойдет, будет для меня недоступна? Я выдыхаю судорожно; смешно ведь, получил то, чего так хотел: её гордый взгляд, её рядом, её дыхание на расстоянии вытянутой руки и одновременно понимаю, что её сердце, такое храброе, непоколебимое, никогда не станет моим. Это знание лежит как камень под рёбрами, тяжелый, знакомый, почти родной. Я знаю что это так.  Знаю, что никогда не смогу претендовать на это, но мне так хочется оттеснить с пьедестала долг, честь и проклятый Рим. Вижу это в её отрешенном взгляде, что иногда утопает где то вдали, словно пытается сквозь завесу смерти разглядеть справляется ли без неё лагерь Юпитера. В эти моменты хочется щелкнуть пальцами перед носом, потрясти за плечи, да хоть за косу дернуть. Лишь бы шоколад её глаз вновь растаял, окружая меня своей теплой рекой. Но некоторые люди подобны порядку дней недели — не могут, не хотят и не будут меняться, как ни переставляй.
[indent] Я такой эгоист, Рейна, и никакой рай или ад это не исправит.
[indent] В этой тишине, разбавляемой лишь её голосом, таится что-то странное. Щемящее и тёмное одновременно; оно барахтается внутри, дерёт когтями ласково нутро, как мнимо дружелюбная кошка. Вдруг понимаю, что рядом с ней мне тесно от того, сколько в этом рядом невысказанного. Это знание не ранит резко, оно давит, как нехватка воздуха в груди, и я живу с ним так давно, что почти перестал замечать, как сбивается дыхание. Возможно, то самое необъяснимое и болезненное, что натягивается между нами не нитями, а звеньями рвущейся цепи. Она, плотная и лязгающая, остервенело вонзается железными зубьями в сердце. Этой жизни (или смерти?) поводов для пощечин давал, пожалуй, бесчисленное множество раз, и всегда с готовностью подставлял щеку, но сейчас замер в нерешительности. Это чувство было похоже на мысль, которую ты никак не можешь поймать, а она все витает где-то рядом и больно клюет голову. Предчувствие сжалось где-то под диафрагмой тугой, горячей пружиной. Ещё секунда и я взорвусь словами, вопросами, требованиями. Всё, что слышу — отчаянное биение собственного сердца: в висках, ладонях, сквозь глаза и приоткрытые губы; ресницы движутся этому в такт, набатом повторяют ритм раздолбленные височные доли. Дар Мороса так давно не посещал меня, что тело окоченело, а по рукам побежали мурашки.
[indent] Мне нужно было подтверждение. Что наш рай останется таким на долгие годы, пока мы не достанем друг друга окончательно. Но пока что не был готов смотреть как тлеет единственное, что в этой вечности не было ложью, так что вместо вопросов, которые бы покрыли трещинами наш стеклянный замок, из моего рта вылетает совершенно иное и я впервые в жизни сдаюсь без боя. Смирение порой более уместно, чем гордыня. А я был горделив.
  [indent] — Нет, я могу предложить еще пару дел которые могут тебя удовлетворить, —  Смеюсь хрипло, чуть сорвано, а она улыбается своей невозможной улыбкой. У этой девушки в арсенале имелась тысяча улыбок: и суровая, как зимний вечер, пронизывающий до самых костей; и легкая, словно голубиный пух, лишь бледный намек на улыбку чтобы ты знал что тебя слушают; была пугающая, была такая, что ты мог захотеть поплакать, а была и она: затсавляющая тебя ощущать единственным в мире мужчиной. Эта была моей любимой, естественно. И, Боги судьи, я не хотел знать кому еще из полубогов посчастливилось ее увидеть.
Сажусь рядом и тут же усаживаю ее себе на колени, скользя руками по бедру, притягивая её к себе ближе / еще / еще. Пальцы сжимаются крепче, чем следовало бы и я осознаю это сразу. Ослабляю хватку. Контроль возвращается с усилием, с хрустом, будто выворачиваю собственные кости на место. Не имею права держать её силой. Даже если внутри всё кричит, что отпустить сейчас значит потерять навсегда. Я медленно веду ладонями вверх, останавливаясь на талии и с трудом отрываю взгляд от ее тела. Где-то сбоку на границе зрения, в траве лежит огрызок яблока. Белёсый, неровный, обглоданный до самой сердцевины. Сущая мелочь. Но взгляд цепляется за него против воли и в голове вспыхивает глупая, упрямая мысль о том что остаётся после того, как выбрали лучшее. После сладкого. После первого укуса. То, что больше не нужно, но ещё хранит форму.
Я отгоняю эту ассоциацию резким движением. Лоб упирается ей в висок, дыхание путается в волосах. Зарываясь носом в её волосы, я вздыхаю, ощущая мелкую дрожь, пронесшуюся по телу. С Рейной мне казалось, что я стою на пороге своего прежнего дома, проветренного, чистого и прибранного. С ней казалось, что я в покое и безопасности. Прижимаю её к себе еще немного.
[indent] то ли из желания защитить, то ли из желания придушить.
[indent]  [indent] то ли из желания защитить, то ли из желания.
[indent]  [indent]  [indent] то ли из желания защитить, то ли (?)
[indent] Её руки, скользящие по мне в ответ, кажутся самым естественным в мире, кажутся природной катастрофой, кажутся концом света и благословением. Каждое прикосновение к моей раскаленной коже вспыхивало пламенем и меня разрывают на части потребность в любви и страстное желание, сотрясающее все тело.
[indent] — Может быть нам стоит покинуть это место? Сбежим из райского сада? — говорю почти легко, почти лениво, будто не взвешивал каждое слово, а затем подмигиваю. — Потому что с каждой секундой мне всё сложнее притворяться джентльменом.
[indent] Интересно, по меркам человеческих представлений о Рае, должен ли я быть распят за все мысли о ней?

[indent] Птичья трель оставляет висеть в воздухе несколько лёгких, почти невесомых нот — их подхватывают другие птицы, сплетают в такие же мягкие, тёплые конструкции, причудливо переплетающиеся золотистыми узорами. Они не исчезают, а только теплеют и густеют, словно время на секунду споткнулось, запуталось в этих звуках и забыло, куда шло. Впрочем, здесь идти ему было некуда.
[indent] От игривых порывов ветра ветви мерно покачиваются, а пылинки хаотично танцуют в ярком, приторном свете элизиумского дня Чудится что воздух буквально пронизан золотом, иначе как объяснить это мерцание её кожи, почти осязаемый свет, что струится по плечам, когда она доверительно прижимается к моей груди. Я чувствую себя химерой, которая наблюдает за бабочкой, присевшей на цветок, боясь спугнуть это мгновение. По правде говоря, я никогда не скрывал, что мне нравится смотреть на неё, как на всё прекрасное. Богиня войны и отец-психопат, вся та боль, что она носила в себе годами, слепили настоящее произведение искусства, и я, кажется, только сейчас начинаю это понимать.
[indent] — Зачем же нам идти в домики? — делаю вид, что задумался, потираю подбородок о её плечо, потом глаза округляются в притворном шоке. — Или ты о, Боги!, плотских утехах? Я думал, ты покажешь свою коллекцию настольных игр, а ты спланировала как заманить меня в ловушку и оставить без трусов? Нет в тебе чести, римлянка.
[indent] Узреть растерянность в глазах Рейны — всё равно что найти алмаз среди осколков стекла, перебирая пальцами битое крошево в надежде, что хоть один край не порежет кожу. Я все чаще замечаю как она расслабляется. Не теряет хватку, нет, но становится более мягкой. Ей больше не с кем бороться, не за что сражаться; хотя я знаю, что душа её отчаянно просит битвы.
[indent] Поворачиваю голову и улыбка соскальзывает с губ обратно к ней, будто она всегда была её собственной и теперь я просто возвращаю то, что ненадолго позаимствовал. Сейчас мне кажется, что смеяться с ней всегда было так просто, воздух копится в лёгких, вырывается на свободу, зубы не сжаты и пальцы на руках расслаблены. Даже не помню когда в последний раз смеялся так до того, как она появилась в этом раю (аду?). Совсем не той кривой усмешкой, что приклеилась к губам за вымученные годы жизни, а так чтобы внутри отпустило, чтобы тени затихли, чтобы не надо было контролировать каждое движение, каждое слово, каждую чёртову эмоцию. Я смотрю на неё, на то, как она сидит у меня на коленях, как пальцы цепляются за край футболки, как она улыбается, и в этой улыбке нет ничего осторожного. Маленькие ямочки на щеках выдают её сильнее, чем любые слова. И я думаю, что если она рядом, то даже это вылизанное, слишком правильное место, которое я всё ещё не могу назвать раем, перестаёт ощущаться чужим.
[indent] — Соблазнение должно быть нежным, — пальцы цепляются за выступ тазовой косточки, как за пик обрыва, чтобы, сорвавшись с него, накрыть ладонью крепкое бедро, а губы касаются плеча. — Оставлять простор для фантазии,  дразнить и распалять томлением.
[indent] Рука неспешно огибает талию, продолжая свое путешествие на кончиках пальцев, доходит до ключиц, едва задевая ткань, чувствуя как под ней поднимается и опускается грудь, как каждый её вдох становится тяжелее, как кожа под пальцами нагревается, как будто на кончиках моих пальцев притаилось адское пламя. Придвинувшись ближе, я не могу не поддаться искушению и веду носом вдоль её шеи, вдыхая чужой запах с различимыми гранатовыми нотами, словно Рейна этот сок не пьёт, разбавляя водой, а умывается им, впитывая каждой клеткой, и теперь этот запах льётся из-под её кожи, сводя меня с ума и заставляя забыть, где мы находимся. Весь её образ вдруг становится одним большим зовом: манящим, вкрадчивым, запретным, смешанным с запахом травы и яблок, с чем-то сладким и горьким одновременно. От этого и собственное дыхание тяжелеет и я злюсь на себя за то, что тело выдаёт меня раньше, чем успеваю взять себя в руки. Накрываю её грудь ладонью, но тут же опускаюсь чуть ниже чтобы убедиться: бьётся сердце, не остановилось, не замерло.
[indent] Золото путается в листьях, ароматы сада заливают легкие и я пытаюсь утонуть в этой райской неге, затолкать под мокрые речные камни свои тревожные ощущения и забыть о них до следующей засухи, а потом убедить себя, что это всё просто игра света, пробивающегося сквозь яблоневые листья, что нет никаких предчувствий, сжимающих грудь каждый раз, когда она смеётся, но тени не тонут, не прячутся, не исчезают. Это похоже на отрицание давно известного факта.
[indent] — Нужно путать мысли, слова, — я делаю глубокий вдох, пытаюсь смыть это почти колдовское наваждение, но вместо этого только сильнее чувствую её тепло, её близость, её запах и всё внутри стягивается, но не от боли, а от желания, которое уже не спрятать. Наши губы совсем рядом и, не удержавшись, целую её нижнюю губу, быстро отстраняясь.
[indent] — А ты сразу к делу, — усмехаюсь, но усмешка выходит кривой, неидеальной. — Неправильно, Рейна. Сначала надо довести меня, а потом уже пользоваться беззащитностью.
[indent] Я мог бы часами рассказывать о её чувствительности, о том как восхитительно она трепещет от мимолётных касаний, как замирает, когда мои пальцы скользят по её спине, и как потом, когда терпение лопается струной, она прижимается ко мне так, будто хочет стать частью моего тела. Я мог бы говорить и говорить, на одном дыхании, пока бы оно не иссякло вовсе, но все эти знания — лелеемые и охраняемые мной, как древним и жадным драконом, так и умрут, не коснувшись губ. Её сбитое дыхание было настоящей музыкой для моих ушей, той, которую я готов слушать вечность, потому что она честнее любых слов.
[indent] Люди отлично умеют делать вид, что ничего не произошло; даже тогда, когда липкая тень целует затылок, даже тогда, когда тело коченеет в летний день. Лицу горячо, а ладони почему-то холодные и кровь грохочет в ушах. Но вот она целует меня и тени затихают, шум уходит, остаются только её губы, её пальцы, что скользят по моей шее, и я забываю зачем вообще собирался о чём-то беспокоиться.
[indent] Какие, к черту, ужасы в Элизиуме?